Рождение
«И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.»
Материнские объятия всеобъемлющей Тьмы взрезало болезненно резкое нечто. На какой-то бесконечно краткий отрезок времени все стало своей собственной противоположностью – а затем вернулось к первоначальному состоянию. Но это была иллюзия: как только это произошло один раз, ничего уже не могло оставаться прежним, и это повторилось. Это происходило снова и снова, повторялось все чаще, а длилось все дольше, и вот, наконец, Тьме пришлось потесниться, отдав часть пространства ему – Свету – в постоянное пользование. Тьма скромно отползла к периферии, а Свет занял почетное место в самой середине.
«И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так. И назвал Бог твердь небом. И увидел Бог, что это хорошо. … И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так.»
Казалось, наконец наступило равновесие, и Все, что было, разделилось поровну: Свет взял себе легкость, холод, высь и чистоту; Тьме же, соответственно, достались весомость, тепло, глубина и запятнанность. Но равновесия не было: малые частицы Всего, принадлежащие Тьме, оказались на стороне Света. Они устремились вниз. И наоборот: крошечные частицы, по ошибке попавшие во Тьму, спешили воспарить к Свету. И казалось, не будет этому конца.
А потом Свет и вовсе нарушил закон дуализма, разбившись вдребезги: красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый и множество промежуточных частей, которым нет имен. И все же, по большей части он был голубым, белым и серым, и только с одного края проглядывал красный, оранжевый, розовый и понемногу прочих цветов.
Конечно, и Тьма не могла остаться такой, какой она была изначально. Она обрела форму – у нее были грани, которые, в свою очередь, имели форму – прямоугольника; количество – граней было пять; направленность – одна грань была горизонтальна и противопоставлялась Свету, в то время как четыре прочие, вертикальные, стремились к нему; размер – две вертикальные грани были длинными, а две другие – короткими; структуру – грани были рыхлыми, так как состояли из множества крошечных не связанных или слабо связанных между собою частиц.
«И произвела земля зелень, траву, сеющую семя по роду и по подобию ее, и дерево плодовитое, приносящее плод, в котором семя его по роду его на земле. … И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую; и птицы да полетят над землею, по тверди небесной. И стало так. … И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо.»
И после Все, что было, продолжило неудержимо и неконтролируемо делиться, распадаться, переплетаться и соединяться, немыслимо усложняясь, так, что невозможно было уже понять, какая его часть принадлежит Тьме, а какая – Свету. Чистое мешалось с весомым, высокое – с грязным, теплое – с мягким, и не было этому ни конца, ни края. Вот рыхлые грани прошили тонкие нити грибницы и нити потолще – корни растений; сами растения зашумели побегами где-то на границе между Светом и Тьмой. Вот понеслись по светлой тверди темные тучи, и пролились каплями, которые впитались в землю. Шеренга муравьев поспешила укрыться от сырости в глубине, а черви и слизни вылезли из глубины – сырости навстречу. Бойкая птица спорхнула на границу неба и земли, посидела, поворачиваясь то одним, то другим блестящим глазом, склевала слизня и взмыла обратно в небо.
«И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его.»
Проявления Всего, что было, стали бесконечно многообразны. Но для чего было бы это многообразие, если бы не было кого-то, его воспринимающего? Все, что было, не могло различить и познать самоё себя, для этого нужен был Принимающий, нужен был Субъект. И этот Субъект был, и этим Субъектом была Я.
***
Я очнулась на исходе дня в яме, напоминающей могилу. Обнаженное тело затекло от долгого лежания в неудобной позе, окоченело от холода и почти утратило чувствительность. Я с трудом пошевелила будто чужими руками и ногами и продолжила разминать их до тех пор, пока не ощутила капли дождя на своей коже. Холодный дождь падал с неба, а теплые испарения поднимались от остывающей почвы. Я села. Потом встала. Попыталась выбраться из ямы. Рыхлая земля осыпалась под моими пальцами, тело не слушалось, я падала на дно, и почва засыпала меня, но я пыталась снова и снова. Наконец, цепляясь за корни растений, я выбралась из чрева земли, обессилевшая и вся перепачканная ее соками.
Я огляделась. Это место и впрямь было кладбищем, а лоно, из которого я явилась на свет божий – свежевырытой могилой, и степные травы шумели над ней. Обхватив себя руками в бесплодной попытке защититься от пронизывающего холода, я побрела по извилистой тропинке к сторожке смотрителя, подмигивающей одиноким окном в опустившейся темноте.
«И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмый от всех дел Своих».
